"Тысячи жертв за любовь погибают"
Редактирую Надсона для поэтического корпуса. Удивительно, но похоже он был весьма талантлив. Я, честно говоря, верил советской и постсоветской критике, для которой Надсон был поэтом не только не развившим таланта, но просто таланта не имевшим. На самом деле, это не совсем так. У него встречаются очень хорошие строки, он афористичен и иногда создается впечатление, что гениален, но это впечатление разбивается о неудачный порядок слов в следующей строке или о загубленную концовку.
Наверное, предчувствие близкой смерти, когда счет идет на дни и никакого исцеления не возможно, заставляет писать быстро, на пределе возможного, не тратя ни секунды. Благодаря этому мы имеем поэта Надсона в виде корпуса текстов, а не только в виде казуса популярности чахоточных мальчиков среди синечулочных девочек обоих столиц. Но предсмертное напряжения также и губит каждый конкретный текст: не остается времени писать, заканчивать, искать удачные слова. Жизнь вот-вот может закончиться и слова всё равно не будут найдены. Поэтому хорошо, но недостаточно для того, чтобы текст начал существовать своей жизнью. 
Он пробовал себя (чаще всего отрывочно) в самых разных жанрах. Не только в жанре "жизнеописание чахотки", который был бы актуален для адептов "новой искренности", коли таковые бы еще оставались. Правда, эта актуальность оборачивается, скорее, кривым зеркалом, потому что тогда надо признать, что либо Надсон - хорош, либо мы ничем не лучше.  Во всяком случае драматические и балладные опыты дают повод думать, что на каком-то из глубинных уровней выход за пределы собственной человеческой оболочки был для него важен, но времени на выход не осталось.
У Надсона, в сущности, был потенциал утонченного юноши, как и у многих левых интеллигентов-разночинцев 80-х гг. Достаточно вспомнить Сологуба, который (еще будучи Тетерниковым) писал о "больных сынах больного поколенья" и по лихорадочности взгляда едва ли отличался от нашего кумира и, практически, вождя поколения. В черновиках Надсона обнаруживается перевод отрывка из Бодлерова "Плаванья", но очень короткого отрывка и очень сырой перевод. Конечно, тем же занимался Якубович (первые русские "Цветы зла" - именно его работа), но мог бы заниматься Минский, а Минского удачно вписали в ранние декаденты (в компании с Анненским), хотя об этом в последние годы забыли.
Адамович сравнивал "настоящую" поэзию с медленно и грузно взмывающим аэропланом. И действительно, - тяжесть преображения "стихов" в "поэзию" невозможно не почувствовать. В основе метаморфозы - индивидуальная история - чья-то жизнь, которая с таких масштабов всегда будет "маленькой". Так топливо позволяет двигателю аэроплана работать, но полет металлической птицы являет нам, в лучшем случае, легкое марево, свидетельствующее о том, что полету что-то предшествовало. Так и здесь - след человека, но не более того.